Русалки

Катая по нёбу сладкую ягоду каен жилэге (землянику), Фахерниса благодарила силы природы и Аллаха. Об Аллахе она, конечно, думала про себя, тихо, стараясь не упомянуть нечаянно вслух. Ведь в школе их учили, что Бога нет, что советский человек сам себе хозяин, чей труд и вера в светлое будущее куда сильнее, чем вымышленный хазратами да батюшками Бог. Но дэу эни (бабушка) мало пугало мнение чужих людей, и она учила внучку всем молитвам, которые только помнила в свои восемьдесят лет.
– Фахерниса, живее, доченька, нам ещё к приходу отца ужин готовить, – услышала девушка мать, что собирала ягоды чуть ниже, у пригорка. Голос у неё был звонкий, молодой, а ведь Бибинур уже разменяла пятый десяток. 
Да и нельзя было сказать, что мать у неё стара. Род у неё крепкий, выносливый, откуда она переняла свой пышущий здоровьем вид и неиссякаемую силу. 
Подняв наполненную сладкими ягодами корзину, Фахерниса медленно начала спускаться к матери. Солнце опускалось к горизонту, воздух стыл и становился свежим, прохладным, загоняя кусачих оводов в свои убежища, но высвобождая рои не менее вредных мошек. 
Когда они пришли домой, мычание коров и блеяние овец заполнили улицы деревни, пахло стынущей землей, мёдом трав. Шестнадцатилетняя Фахерниса так бы и наслаждалась вечером, да только их с матерью ждали хлопоты по дому – не до безделья! Она быстро натаскала в баню воды из колодца, шустро управляясь коромыслом – вода в вёдрах не успевала расплескаться и пролиться наземь. Тем временем дрова в печи разгорелись так сильно, что приятный запах дыма заполнил воздух их двора, медленно утекая через забор и огромные ветви древней ивы на соседние улицы, переулки, огороды. Было хорошо, спокойно и дух жареного лука дразнил желудок из распахнутого окна кухни. Фахерниса видела, как мать поставила на стол покрытый вышитой скатертью огромный чугунок с отварным картофелем, как посыпала золотистую горку ароматными кружочками лука, моркови, нарезала еще только утром испеченный хлеб, налила в глиняную плошку крашеный свекольным соком катык. 
Потом вернулся отец с поля, с работы пришли старший брат  и сестра. Ужин прошёл весело, сытно оттягивая живот, под звонкий смех их отца Мустафы и мудрые изречения дэу эни. Фахерниса ещё долго вспоминала шутки отца, пытаясь сдержаться, не прыснуть смехом в темноту дома, где все уже спали сладким сном. 
…Казалось, все это ей просто снится, словно не было того счастливого, последнего мирного июньского вечера.
На следующее утро началась война. Нет, на них не падали фашистские бомбы, в них не стреляли, но…  Радиорупор на центральной площади объявил – «война». Медленно и страшно она раскрыла свой безобразный жадный зев, забирая мужчин их деревни: отцов, сыновей, всех, кто мог защищать родную землю.
Первым ушли отец с братом Амирханом, через месяц, в конце июля, уехала на фронт и сестра Гульшат, которая служила медсестрой в Аюском фельдшерско-акушерском пункте. Остались они с матерью одни-одинёшеньки. Но времени для грусти не было: мать работала на колхозном поле от зари до зари, определив Фахернису рядом с собой. Они приходили домой засветло и, даже не глотнув воды, падали изможденные, голодные на нерасстеленную постель. Так прошло лето, осень, зима. Пришла весна, а война всё продолжалась. За это время многим пришла похоронка, люди сокрушались по своим родным, близким, где-то кто-то умирал, а в их деревне, наперекор всему, начали рождаться дети. Малыши, ставшие продолжением тех, кто уже никогда не увидит родной сопящий комочек в руках любимой.
В начале апреля 1942 года пришлось расстаться с матерью и Фахернисе. Колхоз направил её и ещё около пятнадцати девушек на торфяные топи. Прощаясь, мать не смогла сдержать слёз, а дочь, как в последний раз, крепко обняла плачущую Бибинур. Девушка до сих пор помнила запах сухих трав с волос матери, колкость шали и тепло рук. От взгляда ее глаз у Фахернисы сжалось сердце – пронзительного, вобравшего в себя всю печаль и горечь расставания. Сдерживая порыв свой, она лишь прошептала: «Я ведь не на войну, энием, что же ты плачешь, родная моя? Дай Аллах свидимся, обязательно свидимся через полгода! Ты только не волнуйся, мамочка, слышишь?»  
После затянувшегося прощания полуторка, скрипя и кряхтя, сорвалась с места. Кто-то громко вздохнул за спиной Фахернисы. Тяжко, протяжно... 
А Бибинур стояла, вытирая слёзы вышитым белым платком. Как и другие, такие же матери, чьи дома опустели вмиг, чьи души осиротели за раз. Какая беспощадная, злая да жадная эта женщина – война.
***    
   На набережночелнинских разработках торфа трудились многие из близлежащих районов и деревень. Фахерниса стояла и смотрела, выпучив карие глаза: сколько же тут было подростков! В одном ряду со взрослыми женщинами – девушки, девочки, мальчики. Худенькие, как ниточки, руки и ноги, невысокий рост. От мужчины у мальчиков только штаны, и то, залатанные-перелатанные. Словом, дети, да и только. 
– Здравствуйте, товарищи! Будем знакомы, я Мария Ильинична Зиновьева – бригадир вашего рабочего отряда. Много говорить не буду, в войну важны не слова, а наши дела, наш вклад на пути к победе над проклятыми фашистами! Так будем же бить врага, помогая фронту своим трудом, товарищи! Торф как никогда важен нашей Родине, когда в стране перебои с углём по вине треклятых оккупантов!
Товарищ Зиновьева говорила пылко, по существу. Даже алый платок поверх светло-русой головы словно призывал всех к борьбе за родные земли. А после проникшийся воодушевляющими речами народ повели к баракам, которые должны были заменить ему родной дом на шесть-семь месяцев. Стены времянок были тонкие, кое-где отсыревшие от протекающей крыши, пахло копотью от небольшой буржуйки и чувствовался неуютный холод. Этот холод они испытали на себе в первую же ночь, когда мокрые, продрогшие до самых костей ввалились в бараки. Еле стянув с ног сырую обувь, шерстяные носки, брюки, а также панталоны, женщины молча легли под худые одеяла в тонких сорочках. Хватило их ненадолго. Несмотря на жарко горящий огонь в печке, все до последнего человека дрожали и стучали зубами как очумелые. Первой выскочила из постели Фахерниса. Надев на себя единственную смену одежды и укутавшись в старую шаль, она юркнула снова под одеяло – сжалась под ним, пытаясь сохранить ускользающее тепло. Так и уснула.

/ Фото Николая Туганова.