Одиночество

– Жаль, только поздно я спохватилася, – проскрипела севшим, дрожащим голосом старушка. – Знала бы где упаду – солому бы постелила… 
     В то время, как она разгоняла свои тоскливые мысли, в дверь постучали. Стук был требовательным, излишне жизнерадостным. Не успела женщина и рта раскрыть, как тут же прозвенел знакомый голос:
– Сания апа! Сания апа! 
– Проходи, Зейнап! Дома я!
– Ой, еле до тебя добралась. Думала не успею, так завтра загляну, – убирая со лба непослушные пряди волос, почтальон прошла на кухоньку. Попутно, она начала копаться в сумке, что свисала с тонкого плеча. – Вот тебе тут письмо пришло. От какого-то незнакомого мужчины. 
– От незнакомого? – нахмурилась старушка. – Десять лет ни единой весточки не получила, а тут письмо – подозрительно, – подумала про себя она. – Прочти мне его, Зейнап. Сама не осилю. 

Почтальону только это и надо. Разрывая конверт нетерпеливыми, проворными пальцами, она наконец выудила на свет сложенный вдвое листок бумаги. 
«Здравствуйте, уважаемая Сания Ильгамовна! – начала читать Зейнап. – Меня зовут Александр Шашурин, и пишу я вам из колонии в Оренбурге…» Астагфируллах! – голос почтальона дрогнул. 
– Читай дальше, не останавливайся, – тихо произнесла старушка, а у самой где-то в сердце кольнуло. Словно невидимая рука иголкой коснулась. 
С каждой строчкой боль всё усиливалась, грудь горела как от укуса дюжины пчёл. Терпеть её Сания Ильгамовна более не могла. Благо корвалол был тут же, на столе, в жестяной коробке из-под печенья вместе с другими лекарствами. Зейнап тоже вся побледнела. Алый румянец, недавно красовавшийся на пухлых щеках, вмиг вылинял.  
«... Две недели назад сына вашего схоронили. Недалеко, на территории тюрьмы. И я решил: вы, как мать, должны знать, что случилось с Фуадом, почему он не передавал вам вестей от себя. Он был честным, хорошим человеком, всегда переживал о вас…»
Так вот что случилось с моим младшеньким… Целых десять лет я гадала, покоя не находила, просила отыскать сыночка. А тут судьба вон чего сготовила…
    Сания Ильгамовна уже не слышала слов утешения Зейнап, не чувствовала её рук на своих дряхлых, костлявых плечах. Все мысли старушки крутились вокруг её детей. В душе она рыдала горючими слезами, в то время как глаза оставались сухими и неподвижными. 
     Нет, не могла пожилая мать поверить, что сын встал на кривую дорожку! Только не по своей воле! Наверное, его обманули, втянули в чёрное дело. Вот ведь и Александр ага пишет, что подставили Фуада, что за убийство человека понёс наказание лишь её сын… Ах, Фуад… 
В детстве он жалел каждую случайно раздавленную букашку, каждую живность, которой была уготована участь пищи на их столе. Когда забивали барашка или телёнка, Фуад со слезами на глазах убегал домой. Там он прятался часами в углу, за печкой. Не разговаривая от обиды, упорно молчал – проявлял свой упрямый, как и у отца, характер. Видя это, отец лишь недовольно покачивал головой, да приговаривал: «Неженкой подрастает!»
     Строг был муж с детьми. Излишне суров. Но Сания не вмешивалась, когда он отчитывал дочку Амину, старшего сына Марата и младшего за провинности или велел выполнить непосильную для них работу. Знала – проку не будет. Анвар не уступил бы жене, только пуще прежнего распалится. Поэтому Сания с нетерпением ждала, когда же муж уйдет на работу или по иным делам, чтобы немного побаловать своих кровинушек. Быть может в том была её вина, что не заметила, как пересолила она вниманием, поблажками и подарками? Не по этой ли причине, дети выросли не готовыми к тягостям и лишениям? Ведь видела, знала Сания как по мере взросления старшие стали самовлюбленными, грубоватыми, да с каждым днём всё больше требовали: «Дай, мама, дай!» Подай кусок пирога, что для отца припрятан, купи лишнюю игрушку, дай денег в кино… 
    Как только Фуада миновала такая испорченность? Единственный из троих он помогал матери чем мог: в огороде возился, за утятами приглядывал, посуду помыть – и то носа не воротил. И пусть отец каждый раз, застав его за этой работой, ворчал: «Не мужское это занятие – в женские дела вмешиваться!» На что сын тихо, вежливо отвечал:
– Отец, я и тебе подсоблю, мне не трудно. Но маму без помощи оставить тоже не могу. Она целый день с зари на ногах. И на ферме работает, и дома до глубокой ночи дела переделывает. Не ругай…
    За воспоминаниями Сания Ильгамовна не заметила, как ушла Зейнап. Наверняка по всей деревне успела слух пустить о Фуаде. Ну и пусть. Люди глупые, дай только языком почесать, а до правды им дела нет. Но не перешептывания заботили старую женщину, а рана в сердце, которую разбередило письмо с вестью о гибели сына. Вспомнились и старшие дети, давно, после смерти мужа, забывшие о ней. 
– О, Аллах… – старушка снова глотнула водички с лекарством, дабы усмирить расшалившееся сердце.
    Только не унималось оно, идя на поводу, царившей в душе, бури. Казалось и погода сочувствовала Сание Ильгамовне, переменившись с солнечной на пасмурную.
     Вот резко, не весть откуда поднялся сильный ветер. С каждой минутой он становился сильнее, всё яростнее, злее. Поднимал с дороги пыль и кружил её, улетая высоко над крышами домов. Скручиваясь в воронку, ветер отрывал головки полевых цветов, нежные листья деревьев. А потом, со всей мощью бросался на всё, что лежало внизу, под его властью. Когда к ветру присоединился ливень и молнии ударили сверкающими копьями, душа старушки ушла в пятки. Её старый, покосившийся дом, чувствуя страх хозяйки, тотчас заскрипел, застонал. Где-то над головой громыхнуло с такой силой, что старушка невольно сжалась и начала молиться. Из окна она видела, как часть кровли дома сорвало ветром, унося её на противоположную сторону улицы. 
     Кругом всё громыхало, трещало, выло, где-то с корнями вырывало деревья, не успевших укрыться птиц било об землю. Плотная пылевая завеса окутала мир. 

     Сания Ильгамовна вскрикнула: оконное стекло разлетелось вдребезги от попавшего в него с невероятной силой небольшого камушка. В дом тут же с воем и свистом вторглась нещадная буря, высасывая наружу нутро избушки. 
     Она не могла сопротивляться природе. Со всей силой, на которую только способны были её старческие руки, женщина из последних сил вцепилась в изголовье металлической кровати. Опустив голову пониже, Сания Ильгамовна сжалась в сухонькую гору плоти. 
     Износившиеся за долгую жизнь легкие не справлялись: старушка задыхалась, кашляя и отчаянно хрипя. От этого сердце колотилось пуще прежнего. Кружилась голова, сознание путалось. 
– Только бы не испустить дух здесь и сейчас! Не о том я молила тебя, о Всевышний! Не в одиночестве, о, Аллах! – прокричала Сания Ильгамовна в отчаянии. Голос её сорвался на последнем слове, когда грудь разорвало от удара. Резкая боль пробежалась мурашками до кончиков пальцев рук и ног. Последнее, что она увидела перед тем, как провалиться в темноту – её дети. Маленькие, держащиеся за руки на золотом пшеничном поле… 

***
     Утром, в дверь дома Сании Ильгамовны постучала работница сельсовета – Альфия Магдануровна. С самого раннего утра она ходила по деревне, проведывая одиноких стариков.  Живы-здоровы ли после вчерашнего бунта природы? Прошло около десяти минут, и никто не откликался на её настойчивый стук. 
– Сания апа?!
Не отозвались и на этот раз. Молодая женщина взяла в руки мобильный телефон. 
– Касыйм Ильдарович! Я тут заглянула к Сание апа. Да, та, что живёт на Речной улице, – нахмурившись, она подергала за ручку входную дверь. После обошла дом и, продолжая слушать человека на том конце провода, остановилась у разбитого окна. – Нет, дверь заперта изнутри… Звала. Она не отвечает. Эмм, тут это, окно разбито и крышу сорвало ветром… Да, хорошо, я сейчас постараюсь докричаться до неё еще раз. Поняла. Перезвоню. 
     Через час у дома старушки собралась небольшая делегация. Рядом с Альфией Магдануровной с печальным лицом стоял председатель Касыйм Ильдарович, хазрат сельской мечети, фельдшер, участковый, соседи Сании Ильгамовны. 
– Жаль её, – заговорила седовласая женщина-фельдшер. – Такая хорошая, добрая была. А умерла в одиночестве, как никому не нужный человек. Сообщить бы детям о её кончине. 
– Да куда звонить, писать, Фания?! – со злостью в голосе произнёс председатель. – Как отца похоронили, так они и забыли совсем о матери. Словно и не было её у них никогда. Ни номера телефона, ни адреса не знаем Амиры с Маратом. А о Фуаде сами слышали… 
– Если только через органы запросить информацию о них, – вмешался в разговор молодой участковый. 
– Вот ты этим и займись, Айрат. А нам сейчас Санию апа как полагается по мусульманским правилам в последний путь проводить нужно, – вздохнул Касыйм Ильдарович. – Всем селом выйдем, сделаем как полагается. 
– А я ума не приложу, как только у такого человека дети уродились настолько бесчувственными, чёрствыми? Я же помню, как она их любила, баловала… Из них один только Фуад в ней души не чаял… 
– Это судьба, Альфия. Если суждено, никакое воспитание из камня человека не выточит. А бывает и без родительского внимания в семье растёт ребёнок с большим сердцем и крепким стержнем. Просто нашей Сание Ильгамовне не повезло… 
     На ясном голубом небе сияло солнце. Жаркое, приветливое, по-летнему доброе. Оно грело землю для доброй старушки, которая не знала тепла при жизни. Очень скоро земля согреет, обнимет её, как мать родное дитя. Ребёнка, который после долгих лет странствий вернётся туда, откуда пришёл в этот мир. 

Август, 2020 год.